Забей-Инфо продолжает серию публикаций, посвященных 90-летию провозглашения БНР и БССР - двух республик, положивших начало белорусской государственности в XX веке. После восстания в октябре 1917 года частей Западного фронта пришедшие к власти большевики-фронтовики столкнулись с необходимостью делить (или не делить) власть с другими революционными движениями, действовавшими в прифронтовой Беларуси и имевшими свою долгую и героическую историю.

Полесская правда

-  Даўно гэта дзеілась, - начал торжественно старик. - Ох, даўно... Ад старых людзей я чуў, а старыя людзі  лгаць не будуць... Значыцца, праўда была... Старые полешуки  давным-давно уже знали, что существует такой таинственный зверь на свете - по имени Хут.  Зверь тот не водится ни в лесах, ни в болотной трясине, а родится от злой человеческой воли.
Надо взять черного петуха, семь лет держать его в темной железной клетке и кормить горячей человеческой кровью. Тогда на восьмой год он снесет яйцо. Яйцо это надо две недели держать под левой рукой - и тогда ровно в полдень из него вылупится цыпленок, похожий на ласку.

А ночью у ласки отпадут ноги, вырастут исполинские крылья, и она с шумом и воем взлетит к небесам в виде страшного зверя. Зверь этот и есть - Хут! Он обладает заколдованный силой. Стоит человеку, взрастившему Хута, приказать - и последний принесет ему столько золота, сколько человек пожелает. Вот для того-то и летает Хут по ночам и собирает с земли все золото, омытое человеческими слезами. Чем больше золота приносит Хут своему господину, тем бледней и печальней становится его несчастный владыка, потому что Хут питается кровью создавшего его человека.
- А разве нельзя его застрелить? - задал я вопрос старику.
- Нет! Хут живет только ночью, когда у него отрастают крылья. Днем он, как червь, уходит в землю. Когда он с воем летит по небу, то на землю ложатся от него беглые тени. Если заметить такую тень и трижды проткнуть ее ножом, каждый раз приговаривая: раз! раз! раз! — только, Боже избави, сказать: раз! два! три! — то злое могущество Хута тут же и прекратится, и он рухнет на землю мертвой падалью.
- Значит, по-твоему, по ночам не аэропланы, а Хут летает?
- Хут! — уверенно подтвердил полешук...
Лев Войтоловский, литературный критик из Киева сорока лет отроду, сгорбившись, сидел под промокшим деревом и по горячим следам делал заметки в грязном блокноте. В кронах шелестел дождь, а где-то за горизонтом грохотали пушки.
«Убаюканный речью старика, я с трудом разбираюсь в его словах... Путаются обрывки отдельных мыслей и фраз... Замечаю: чем ярче разгорается солнце, тем реже паны в его рассказах и звоны стальных мечей, тем чаще говорит Бондарчук о заржавленных топорах... топоры... топоры... кровавые реки... Хут... полесская правда... Как далеко это от орудий, аэропланов, культуры и европейской дипломатии!.. Как связать воедино старую полесскую правду и цеппелины над цистернами в Жабинке?...»  - записал бывший литературный критик и закрыл блокнот. Сейчас он был военным врачом разбитой, убегающей армии и на дневник оставалось мало времени.

Беда

Беда пришла с юга. Оправившись от первых поражений, русская армия всю осень 1914 года ожесточенно оборонялась на подступах к Варшаве, нанеся немцам немалый урон, а в Галиции, на западе нынешней Украины, опрокинув части более слабой Австро-Венгрии, перешла Карпаты. Австрия потеряла до полумиллиона убитыми и пленными. К весне русская кавалерия готовилась выйти на просторы степной Венгрии, и многим казалось, что дни Австро-Венгерской монархии сочтены.
Однако, очарованный собственными успехами, генштаб перестал уделять достаточно внимания обороне, и неожиданно появившиеся германские подкрепления заставили русских дорого за это заплатить. Утром 2 мая возле маленького городка Горлице в южной Польше, между Карпатами и рекой Вислой началось сражение, известное в истории как Горлицкий прорыв. Незаметно для русской разведки немцы смогли перебросить на помощь своим союзникам австрийцам множество солдат и артиллерии против слабо защищенного участка фронта. После двенадцатичасовой артподготовки, стотысячная австро-германская армада генерала Макензена проломила позиции русских и развернула наступление. Попытки перебросить свежие части для контратаки успеха не принесли - преодолевая сопротивление, немцы продвигались вперед. Спустя месяц русские, потеряв полмиллиона человек, оставили недавно занятые Львов и всю Галицию.
Когда же Макензен повернул на север, к белорусскому Полесью, а на встречу из Восточной Пруссии немцы тоже ударили в сторону полесских болот, стало ясно, что польские земли между Вислой и Бугом скоро превратятся в гигантскую ловушку для защищающих Варшаву частей. Спасаясь из «Польского мешка», русские армии спешно отступали на восток, немцы наседали – локальное поражение превращалось в полномасштабную военную катастрофу. От подножия Карпатских гор до спасительных белорусских болот бежал вместе со своей отступающей частью военный врач Войтоловский. Насколько позволяли перебои с медикаментами, он помогал раненым, а во время передышек заносил в свой блокнот летопись бегства.

«Уходим с последними остатками ошалело бегущей армии. Огненные языки полыхают жаром в лицо. Сбросив всадников, десятки лошадей в одичалом безумии с топотом мчатся по горящим улицам Бреста. На станции поезда удирают, не дожидаясь пассажиров. Отбившиеся одиночки-солдаты, сестры милосердия, беженцы - бросаются в первый попавшийся вагон и бегут, неведомо куда и зачем. За вокзалом чуть синеют в тумане далекие леса, прорезанные золотыми блесками бивачных костров. С высокого пригорка в последний раз открывается пылающий Брест. В вечернем небе скачет и мечется широкое огненное зарево. Мглистый воздух, наполненный криками и гарью, гудит и вздрагивает от взрывов: это с грохотом взлетают последние форты. Каждая огненная вспышка, как кнутами, подхлестывает катящуюся лавину. Извиваясь и лязгая, она вытягивается узкой лентой вдоль Кобринского шоссе - единственный путь через Пинские болота…  Разбитые, беспомощные, охваченные паническим ужасом, бегут две огромные армии, подгоняемые смертью со всех сторон. Сверху — аэропланы и цеппелины. С боков — зловещие пушки и болотная пучина. Внутри — холера. Две огромные армии, прижатые к полесским болотам, делают бешеные усилия, чтобы прорваться сквозь узкое горлышко, в котором застряли миллионы тел и возов».

Бегство

Толпы крестьян из Польши и западной Беларуси вместе со своим скарбом и домашней скотиной запрудили дороги на восток. Не зная, как остановить продвижение немцев, царское правительство приняло решение о массовой эвакуации населения. По сути, оно означало тактику «выжженой земли» - эвакуация мужского населения от 18 до 50 лет, инвентаря и крупного скота, конечно, в том масштабе, в котором ее вообще могли осуществить бегущие части, была обязательной. Созревшие поля зерновых перед отступлением сжигались. В городах в это время эвакуировали предприятия вместе с оборудованием и рабочими, а также учебные заведения вместе со студентами и преподавателями. К пропагандистской компании подключилась церковь: сельские «батюшки» столь сочно описывали прихожанам предполагаемые зверства солдат-иноверцев, что православный люд, побросав имущество, часто бежал абсолютно без принуждения.
О том, что дороги и транспорт просто не в состоянии пропустить такое количество людей и скота, что навстречу движутся подкрепления, продовольствие и боеприпасы для фронта, царское правительство подумало гораздо позже - вперемешку с воинскими частями беженцы часто «бежали» со скоростью, не превышающей прогулочного шага.
Устав от длительных переходов, запутавшись в противоречивых указаниях, угоняя скот и уничтожая посевы, армия разлагалась  – солдаты обирали население и массово дезертировали. Грабеж винокуренных заводов и повальное пьянство приняли характер бедствия. «Слыхали, что сегодня было в Бресте? Солдаты стали разбивать винные склады. Поставили часовых. Те стреляли. Солдаты отвечали тем же. Был пущен блиндированный автомобиль, который помчался, стреляя из пулеметов, среди перепившейся толпы. Раненых много…»
Потерявшие свое имущество, а часто и родственников, беженцы выглядели не лучше.
«В самом начале движения беженцы снимались целыми деревнями, шли со своим духовенством, старостами, писарями, которые на остановках выступали от имени всей деревни – соблюдался известный порядок. Теперь было иное: каждый, кто мог и у кого были хорошие лошади, ушел вперед. Бедняки отставали, замученный, плохо кормленный скот падал, люди окончательно разорялись. Теперь передвигалась уже не деревня, а голодная, измученная и ожесточившаяся до последней степени толпа, не щадившая ничего на своем пути...», - сообщалось в сводках Земгора.
Земгором граждане Российской империи окрестили сразу две организации – Всероссийский Земский Союз и Союз городов. Обе были созданы в начале войны добровольцами из числа либеральных чиновников и буржуазии, когда беспомощность правительства в вопросах организации тыла стала очевидной. Земгор собирал пожертвования с граждан, организовывал подвоз продуктов и амуниции частям, открывал бани, лазареты и пытался вести учет беженцев.  А беженцы с Западного фронта с трудом поддавались учету.
Когда германское наступление выдохлось и линия фронта установилась в районе Столбцов под Минском, эвакуированных с потерянных территорий было столько, что не затронутые войной белорусские губернии были не в состоянии ни приютить их, ни прокормить. Для организованного же вывоза их вглубь России у железнодорожной службы критически не хватало вагонов. Минск, Гомель, Орша – все крупные железнодорожные узлы стали гигантскими лагерями под открытым небом. Земгор развернул множество медицинских и «питательных» пунктов, но ситуация все равно оставалась тяжелой. Врач Глинер, которая заведовала в те месяцы минскими амбулаториями, писала в своих отчетах:
«Сравнительно с числом кормившихся на пунктах число обращавшихся в амбулатории было невелико, и нам стало ясно, что огромная масса больных почему-то ускользает от нашего наблюдения… Обойдя парки, я поняла причину этого. Мне представилась ужасная, не поддающаяся описанию картина. Вагоны-теплушки, битком набитые людьми во всех видах и позах, тут же всякий хлам, груды всякого тряпья, домашний скарб. Среди здоровых людей масса больных с рвотой и поносом. Рвотные массы тут же извергаются; дети, взрослые, больные – все это тут же на полу, на узлах… Невероятное количество дизентерийных, много больных брюшным тифом, среди детей корь, скарлатина – все это вповалку лежит. Тут же в одном вагоне, среди живых людей я нашла четырнадцать трупов, сложенных в одном углу вагона. В другом вагоне трупик ребенка, только что скончавшегося, покрытый куском полотна, у изголовья зажженные свечи. В третьем вагоне один умирает, а рядом женщина рожает, тут же неубранный труп матери, скончавшейся от родов, а рядом шестидневный ребенок с грязной-прегрязной тряпкой во рту, которую он сосет и которая служит ему питанием».
Потеряв надежду скоро разгрузить узел, железнодорожное ведомство решило выселить беженцев из вагонов в город. Бараки для них еще не были построены, и беженцы больше недели жили под открытым небом.
«Вдоль улиц, которые вели к вокзалу, спали в конце сентября на сырой земле, разводя на ночь костры. А над всем этим от времени до времени носились германские аэропланы и бросали бомбы. С первого на второе октября прилетел ночью цеппелин, сбросивший около пятидесяти бомб в районе железнодорожных вокзалов, но, к счастью, не причинивших им вреда».
Когда по мере стабилизации положения на фронте, ближе к зиме, удалось, наконец, переправить всех нуждающихся вглубь России, статистика Земгора засвидетельствовала печальные цифры: в результате прорыва Западного фронта свои дома в Беларуси покинули около одного миллиона трехсот тысяч жителей, не считая умерших и похороненных вдоль дорог, из примерно восьми миллионов населения белорусских губерний.

Поворот

Три года спустя, летом 1918-го, когда в новой, уже Советской России только разгорались первые очаги гражданской войны, в Москве открылся Всероссийский съезд беженцев из Белоруссии.
Когда-то больше миллиона белорусов, покинув свои дома, целыми деревнями и местечками распылились по центральной России и Поволжью, спасались от войны, голода и болезней, надеясь на помощь правительства и местных жителей. Теперь делегаты из беженских общин принесли друг другу весть о том, что в России убежать от голода невозможно и война преследует по пятам. Среди многочисленных жалоб, требований и предложений на съезде чаще всего звучала простая мысль – реэвакуация – возвращение. «Товарищи обследовали места вблизи Баранович. Постройки отчасти разобраны, отчасти сгорели. Местные крестьяне работают до обеда на себя, после обеда по приказу - на помещиков… Хотя там правят немецкие коменданты, но лучше ехать туда, чем оставаться здесь», - выразил общее настроение один из делегатов.
Хотя чиновники, стремясь избежать перенаселения, старались равномерно распределить людей по стране, с миллионной толпой сделать это было весьма сложно: во многих городах образовались целые беженские колонии в несколько десятков тысяч человек, а в Москве и Петербурге количество белорусских переселенцев переваливало за сто тысяч. Столкнувшись с необходимостью куда-то поселить такую массу людей, местные власти переоборудовали под временное жилье все, что имело крышу и стены: неиспользуемые промышленные здания, сельскохозяйственные строения, наспех сколоченные бараки и даже землянки. Молодежь призывного возраста по приезду забирали в армию, некоторым удавалось устроиться на предприятия, но большинство жило помощью благотворительных организаций, милостыней и поденной работой. На окраинах городов вырастали настоящие трущобы, становившиеся рассадником вшей и болезней.
Местное население относилось к беженцам как к лишним ртам, которые отнимают продовольствие, землю и жилплощадь, смеялось с «беларускай гаворкі» и часто отказывалось продавать продукты даже за деньги. После Февральской революции, по мере нарастания кризиса, российское государство и вовсе перестало помогать эвакуированным белорусам. Многие делегаты съезда привозили с собой в Москву данные местными властями справки-отказы: «Уездный совет союза беженцев сим удостоверяет, что беженцы Архангельской волости сего уезда действительно не получают из местных продовольственных органов никаких продуктов с первого июня 1917 года за отсутствием таковых».
Оказавшись наедине со своими бедами, люди старались сами помогать себе и собратьям по несчастью. На волне отступления из Беларуси было эвакуировано две сотни учебных заведений, в основном ремесленных училищ, и те преподаватели, которые не были мобилизованы в армию, изо всех сил старались не допустить расхищения инвентаря и продолжать хоть какое-то обучение детей. Покинули свои дома и не нашли места на чужбине многие журналисты, деятели культуры, революционеры. Вокруг таких людей и собирались первые беженские организации, к примеру, будущий основатель белорусской Академии наук Всеволод Игнатовский, находясь в эвакуации в Ярославле, не только продолжал читать будущим учителям лекции по родной истории, но и смог сколотить из учащихся подпольную эсеровскую группу – «Молодая Беларусь».
Когда же в России грянула Февральская революция, исчезла цензура и появилась возможность легальной политической деятельности, революционизация беженцев приняла лавинообразный характер. Волею судьбы сбылась извечная мечта отечественной интеллигенции – белорус поднял голову от грядки и прислушался к происходящему вокруг. «По всей Беларуси, а также в России среди белорусских беженцев начали организовываться кружки, партии и организации, которые так или иначе хотели принять участие в политической жизни Беларуси», - вспоминал после революции Александр Червяков.

Надежда

Молодой учитель из Виленской губернии Александр Червяков в числе многих сверстников был эвакуирован в тыл и сразу же мобилизован в армию. Ему помог диплом – русская армия того времени отчаянно нуждалась в образованных кадрах. Вместо того, чтобы отправиться в мясорубку фронта, Червяков заканчивает военное училище и весной 1917 года в качестве подпорутчика 2-го пулеметного полка прибывает в бунтующий Петроград. Офицер-пулеметчик в Петрограде 1917-го – фигура политическая: от позиции гарнизона зависит, кто окажется на плаву в водовороте революции. Червяков знакомится с революционерами и активно включается в деятельность белорусской диаспоры.
Петроградские беженцы – самые активные и многочисленные в России. Местное отделение Белорусской Социалистической Громады, вокруг которого группируется политизированная белорусская молодежь, давно уже идет отдельным от остальной партии курсом: оказавшиеся в эпицентре революции белорусы все больше связывают надежды на прекращение войны и возвращение на родину со скорой победой социализма. В сентябре 1917 года Петроградская организация БСГ уже во главе с Червяковым окончательно порывает со своими однопартийцами в Беларуси, чтобы связать судьбу с русской революцией — теперь это «белорусская секция» партии большевиков.
После переворота, удачно осуществленного большевиками спустя месяц, становится ясно, что судьба связала «белорусские секции» с победителями. К петроградским белорусам-большевикам одна за другой присоединяются беженские организации по всей России. А зимой 1918 года новая власть формирует Белорусский национальный комиссариат – Белнацком, с Червяковым во главе. Задачи у Белнацкома непростые – организовать помощь беженцам и обеспечить самоопределение белорусского народа в советском русле.
Вопрос реэвакуации упирается в позицию немцев: опасаясь “экспорта революции”, немецкая армия отказывается пропускать возвращающихся на оккупированные территории. Тем не менее, Белнацком разворачивает активную пропаганду за создание в Беларуси социалистической республики в федеративном союзе с Россией. По всей стране организуются мероприятия в поддержку идеи БССР — советское правительство заваливают петициями белорусы-матросы, белорусы-солдаты, рабочие Петроградских заводов, крестьянские и беженские организации. В обеих столицах проходят митинги «Белорусы, домой!».
Активно берется Белнацком и за воссоздание белорусской школы – революционная белорусская интеллигенция понимает, что для народа, сыны которого в состоянии принять аэроплан за мифическое чудовище, собственная школа – вопрос выживания. Начинает работу Белорусский народный университет, где для будущих педагогов читают лекции по родному языку, истории, географии и экономике; открываются различные курсы, библиотеки, клубы и школы для детей беженцев, выпускаются газеты и книги.
Позицию Белнацкома в национальном вопросе оспаривал Совет комиссаров Западного фронта - Облискомзап, во главе с Александром Мясникянц. Легко взяв силами фронтовиков власть в Минске в октябре 1917-го и разогнав конкурентов, он так же легко был выбит наступающими немецкими частями и, отаборившись в Смоленске, имел свой взгляд на будущее Беларуси. «До последнего времени мы особых «белорусских коммунистов» не знали. Мы считали, что белорусы не являются нацией и что те этнографические особенности, которые их отделяют от остальных русских, должны быть изжиты», - писала искомзаповская «Звезда».

Правда, с тех пор, как немцы заняли практически всю Беларусь, противоречия разрешились сами собой: амбициозный Мясникянц с остатками Западного фронта сотрясал воздух в окрестностях Смоленска, никому особенно не мешая, белорусские социалисты из  Белнацкома  по всей России возились с беженцами, открывая школы, а белорусы-«незалежнікі» занимались тем же самым, но под оккупацией и от имени БНР. Претензии и тех, и других, и третьих на власть в Белоруссии выглядели одинаково утопично, пока немцы надежно контролировали оккупированные территории.
Однако к осени 1918 года ситуация стремительно меняется — в Германии происходит революция и немецкие войска начинают покидать Беларусь. Красная армия готовится занять оставленные территории, беженцы получают шанс на возвращение, а вопрос о статусе белорусских земель и местном правительстве снова приобретает актуальность. После яростной подковерной борьбы между претендентами на роль новой белорусской власти, большевики приняли решение согласиться с провозглашением БССР и созданием белорусского советского правительства. Правительство это, однако, выглядело довольно странным – большинство в нем составляли противники белорусской государственности из Облискомзапа, но возглавлял, сменив на посту председателя Белнацкома мобилизованного в армию Червякова, один из лидеров питерской БСГ - Дмитрий Жилунович, известный также под литературным псевдонимом Цішка Гартны.

На исходе 1918 года, пока будущие белорусские министры и их семьи паковали чемоданы, готовясь к отъезду в Минск, писатель, журналист и будущий глава белорусского правительства Цішка Гартны открыл тетрадь, задумался и написал несколько строчек манифеста об образовании советской республики. Провозглашать создание новых государств ему приходилось не каждый день, а нужно было торопиться.